Катюша

Мои самые ранние ощущения окружающего мира я очень хорошо запомнила, когда мне, наверное, было около двух лет. Я помню женщину с очень приятными для меня руками и всю такую мягкую и вкусно пахнущую. Она подкидывала меня ввысь, ловила и целовала, приговаривая: «Ой, Катюшка, какая ты сопливая, значит, будешь счастливая». А мама стояла рядом и весело смеялась. Около нее, нацеливаясь на нее рогами, смешно блеяла лохматая коза. Это мамина знакомая косила в нашем саду сено для своей козы.

В саду между деревьев был привязан гамак, меня няня днем укладывала в нем спать. Сидя на скамеечке, она пела мне песни и качая гамак, сама засыпала, прислонившись спиной к дереву. Если я быстро просыпалась, то, перевалившись через край гамака, сползала на землю и, путешествуя среди высокой травы, часто засыпала где-нибудь под кустом. А потом мне было жалко няню, мама ругала ее за то, что она плохо за мной смотрит.

В моей памяти сохранилось представление о квартире, ее комнатах и обстановке. Очень хорошо помню большую кухню с огромной плитой, на которой в Масленицу няня с помощницами пекли блины на множестве сковородок, а в Пасху высокие большие куличи, которые теперь не пекут. По стенам были большие полки, на которых по одну сторону стояло множество самоваров от двухведерного до величиной со стакан — и медные, и серебряные, и латунные — целая коллекция, а по другую сторону медная посуда: кастрюли, сковороды, фритюрницы, да всего не перечесть. А самое главное, любимое мною — это нянина постель за занавеской в глубине кухни. Как я любила забраться на нее и слушать как мама с няней обсуждают меню на завтрашний день и о чем-то разговаривают, а я тихонечко засыпаю под журчание их голосов.

Хорошо помню папин кабинет. Большой письменный стол с зеленым сукном на столешнице. Кожаный мягкий диван и такие же два кресла. Огромный книжный шкаф над диваном и по обе стороны дивана. Кресло-качалка, на котором мы с братом качались, когда папы не было дома. Но это было до тех пор, пока я так не раскачалась, что въехала в книжный шкаф, разбила стекло и располосовала ногу. С тех пор кабинет стали закрывать на ключ.

Очень хорошо помню спальню родителей, она называлась «будуар». В ней стояли две дубовые кровати, а с каждой стороны были тумбочки, закрывающиеся на ключ. Сколько было положено усилий, чтобы узнать, что там хранится! Очень красивый розовый плафон с изображением купидонов. Две большие иконы в ризах из жемчуга. Туалетный стол, где было много всяких флаконов, баночек, тюбиков, таких манящих, чудесно пахнущих, которые каким-то образом находились мамой или няней у меня под матрасом или в игрушках. Платяной шкаф с зеркалом, который тоже был закрыт на ключ. На полу был во всю комнату ковер, а на окнах тончайшие тюлевые шторы.

А вот детскую почему-то не помню, это была резиденция брата, там я только спала, а играла и находилась больше с няней на кухне.

В гостиную, где была красная шелковая мебель, мне тоже был вход заказан, также как и в столовую — там было столько интересных вещей, которые почему-то в моем присутствии бились, ломались, а иногда даже исчезали в неизвестном направлении.

Утром я была на попечении няни, она меня умывала, одевала, вела в столовую, где завтракали папа с мамой, я с ними здоровалась. Приходил брат и перед завтраком мы с ним под пристальным вниманием папы читали утреннее правило, молитвы которого мы знали уже наизусть. Взрослые уходили, а мы садились завтракать. За одним столом со взрослыми мы только ужинали и перед сном вместе молились.

Причем часто во время чтения акафистов, которые всегда читал брат, я засыпала, за что на следующий день была чем-нибудь наказана, или оставалась без сладкого, или без прогулок. Когда я была маленькой, то гуляла с няней, а после четырех лет с братом или мамой.

Мой брат Алеша был на восемь лет старше меня. В школу не ходил, его учил отец, а он учил меня, и я очень рано начала читать. У отца в кабинете было много книг, а в столовой был большой книжный шкаф, где стояли красивые фолианты жития святых, исторические и богослужебные старинные книги, а у мамы в будуаре Бальзак, Мопассан и всякие романы, которые Алеша потихонечку читал, хотя отец заставлял нас читать вслух вечерами жития святых. Он учил нас славянскому языку, на котором я уже в пять лет читала псалтирь.

В праздники папа заказывал извозчика и после службы в церкви возил нас с братом в цирк или на всякие развлечения. Но из-за моего поведения меня часто лишали этого удовольствия, несмотря на просьбы брата взять меня. Он очень меня любил и часто выгораживал, брал на себя мои проступки. Все, чему учил его отец по старым гимназическим учебникам, он учил меня. Давал мне задания, очень строго спрашивал, изображая учителя. С переездом на Лермонтовский это все закончилось.

От кабинета шел темный коридор до столовой и зачем-то был перегорожен посредине тяжелой шторой, перед которой был вход в детскую, а за шторой было удобно прятаться и нападать на брата или пугать маму с няней. Как-то очень поссорясь с Алешей, я решила ему отомстить, нажевала во рту бумагу, спряталась за штору и, услышав шаги, быстро ее отдернула и с криком «Вот тебе, чухонская рожа!» бросила жеваную бумагу. Она попала в лицо вышедшему из папиного кабинета его друга финна. Арапкиной плетке была работа…

Арапкой звали нашего пса, черного шпица. И у этого Арапки вместо поводка была сплетенная из тонких ремешков плетка с красивой желтой ручкой, которая пристегивалась к ошейнику, а дома висела на гвоздике около двери. И чаще гуляла по мне, чем по Арапке, он был очень послушный.

Ко мне иногда приводили девочку Надю, мою ровесницу, какую-то родственницу няни, и мы с ней очень хорошо играли. У меня был горячо мною любимый крестный, он подарил мне книгу сказок Корнея Чуковского, которые я по складам читала Наде, хотя знала их наизусть. И мне очень нравилась строчка «Не ходите, дети, в Африку гулять». Раз не пускают, значит, там интересно. И я уговорила Надю идти в Африку.

Когда не было дома отца и мамы, а няня была занята на кухне, мы с Надей оделись и потихоньку вышли на улицу. Я была уверена, что Африка где-то за Нарвскими воротами, т. к. когда-то нас с Алешей возили в ту сторону на извозчике в цирк со слонами и прочей живностью. И мы отправились туда.

В то время в штанах не было резинок, а были тесемки, мы их завязывать не умели и наши фланелевые теплые красные штаны все время сваливались. Идя посередине дороги, мы их друг дружке поднимали и завязывали тесемки. Это было осенью. Мы вышли около, наверное, часов четырех, т. к. быстро стало темнеть. Надя стала кукситься, проситься домой, но я ее уверяла, что мы быстро дойдем, что там тепло и светло — я в этом была уверена. Но пройдя еще несколько кварталов, а в то время там были деревянные дома за заборами, потянулись какие-то, видать, складские помещения, освещения не стало, и мы обе стали подвывать, сначала тихо, а потом во всю глотку.

Раньше на перекрестках стояли постовые милиционеры, один нас заметил и свистком подозвав кого-то, попросил отвести нас в милицейский участок, благо, он находился близко. Дяденька взял нас на руки, т. к. мы уже, очевидно, сами идти не могли, и принес нас в милицию, а через некоторое время за нами явились наш отцы…

Дома меня ждала Арапкина плетка.

А однажды… У нас в прихожей около парадного входа висел большой портрет Екатерины Великой. Он очень нравился Наде, она долго на него смотрела и говорила: «Ах, как я хочу быть такой же!» И мне пришло в голову, что если она выпьет чашечку керосина, то сразу превратится в такую же красавицу. Но Надя сказала, что керосин пахнет, как она его будет пить?

Я в кухне из бутылки в чашку налила керосина, взяла у няни из корзинки кусок ваты, принесла в детскую, мама с няней о чем-то беседовали в столовой, и начала уговаривать Надю выпить керосин. Я так была уверена, что она превратится в Екатерину, и пообещала ей, что тоже выпью и мы обе будем царицы, а чтобы не чувствовать запах, я ей ноздри заткнула ватой. Она закрыла глаза и стала пить, я услышала шаги мамы и залезла быстро под кровать.

После этого Надю долго не приводили ко мне, а я долго спала кверху попой и не могла на ней сидеть.

Как-то осенью я гуляла с няней в Екатерингофском парке, нас собралось несколько человек, и была девочка с братиком, который болел ветрянкой. Им их няня не велела подходить к другим детям. Но т. к. наши няни что-то обсуждали и им было не до нас, девочка с мальчиком к нам подошли. Мальчик был маленький и весь в зеленых кляксах. Я решила, что если смыть эти кляксы, он выздоровеет. Я увела всех подальше за кусты, где была большая лужа. Мы с ребятами быстро его раздели и только стали из какой-то банки поливать, как он заорал на весь парк. Но на этот раз обошлось без плетки, т. к. няня этот случай ото всех скрыла.

Как-то, играя с Арапкой и кошкой, я задела провод, упала я и китайская лампа, абажур в мелкие кусочки, я прибежала на кухню и прошу: «Милая нянечка, встаньте перед папой на колени, скажите, что Вы разбили лампу» (мы всем взрослым говорили Вы). И вдруг в дверях появляется папа и говорит: «Катенька, принеси Арапкину плетку и снимай штанишки».

Еще помню такой случай. Я ночью проснулась от какого-то не то стука, не то шороха. В комнате было темно, а в полуоткрытом проеме двери стоял брат и смотрел в освещенный коридор, но как только я хотела тоже подойти к двери, он зашептал: «Папа близко от Арапкиной плетки», закрыл дверь и лег в кровать.

А утром, когда я пристала к нему с вопросами, пообещал мне что-то показать, если я его буду слушаться и ничего у него на столе не трогать. И вот однажды, когда родителей дома не было, а няня стирала, он повел меня на парадную лестницу, куда вход из передней был закрыт и мы по ней не ходили, т. к. вход снаружи был заколочен. Вся лестница была заставлена красивыми железными коробками с китайским чаем, круглыми жестянками с монпансье, коробками с шоколадными плитками и конфетами.

Леша сказал, что непмана Абрамова, папиного друга, должны ликвидировать, т. е. расстрелять и он уже наверное сбежал за границу. А это отдал папе, видно, на хранение, и если папа узнает, что мы тут что-то возьмем… Но я две плитки в штаны засунула, он не заметил. Папа тоже, видать, не узнал. Куда это все делось, я не знаю, т. к. кроме монпансье нам ничего не давалось.

И еще случай. Черная лестница, по которой мы ходили со стороны сада, вела еще на чердак, а на ночь запиралась на ключ и большой крюк. Когда кто-то приходил, то кто-нибудь из семьи спускался и открывал, в квартире был колокольчик.

Как-то мама собралась со мной погулять и вдруг слышим по чердаку кто-то ходит. Она взяла толстую кочергу от кухонной плиты и вышла на лестницу, я за ней, а в это время с чердака спускается мужик и у него из-под пиджака к маминым ногам падает крюк, которым запирали дверь, она его хватает и им и кочергой бьет мужика по ногам, приговаривая: «Ах ты, анчутка, лешак тебя попутал, попросил бы, я бы и так кусок-то дала бы деткам твоим али тебе на пропой?»

Мужик оказался трубочистом, который накануне чистил трубы и высмотрел на чердаке висящее вяленое мясо и окорок, который он выкинул в слуховое окно в сад. Он каким-то образом открыл дверь, сняв крюк. Что было бы, если бы крюк у него не выпал? Он прошмыгнул мимо воинствующей мамы с криком «Не заявляй в участок!» и убежал, не взяв окорок в саду. На двери потом сделали засов.

Мои воспоминания о периоде жизни до переезда на Лермонтовский проспект связаны только с какими-то значительными для меня случаями, а о том, как там жила семья, кто к нам ходил, чем все занимались, не знаю и не помню.

Запомнились посещения крестного, его звали Василий Честноков. Он приходил рано утром и приносил мне обязательно игрушку и под подушку клал коробочку с ирисками.

Его почему-то не любил папа. Один раз я слышала, как он спрашивал у няни очень сердито: «Что, опять был Чеснок, когда его посадят?» На что мама ответила за няню: «Да, был. Только в его фамилии есть буква „т“».

Как-то, это был, наверное, мой четвертый день рождения, пришел крестный, папины сестры, тети Саша и Катя, еще кто-то был. Но детей никого, только взрослые. Крестный подарил куклу почти такого роста как я, с закрывающимися глазами. Когда я ее клала на что-нибудь, у нее закрывались глаза и в голове что-то щелкало. На ней было коричневое платье, а на груди красный крест на белой тряпочке и белая косынка на голове — сестра милосердия.

Меня интересовало одно: что стучит в голове? Взрослые были заняты за столом едой и разговорами. Я пошла в ванную, предварительно захватив в кухне топорик, которым отбивают мясо. Сняла косынку с куклы и топором раскурочила затылок. В голове оказались два шарика-глаза на толстой проволоке и один шарик, который стукаясь и создавал щелчок, который так меня заинтересовал. Я сунула куклу под ванну и пошла к гостям.

Крестный спросил, нравится ли мне кукла. Я сказала, что она ушла гулять. Куклу обнаружила няня через довольно долгое время…

А однажды он пришел днем, принес мне большого мишку. Долго гладил меня по голове и сказал: «Ну, крестница, прощай», поцеловал меня, маму и няню. Больше я о нем ничего не знаю. На мои расспросы старались, не отвечая по сути, отвлечь мое внимание на что-то другое.

Еще помню, как всей семьей по праздникам, а иногда, видно, и в будни, ходили в церковь на Гутуевский остров. Это было недалеко от нашего дома.

Помню мост и полукруглый дом на берегу Обводного. Он мне запомнился, так как в нем жила тетя Лена, которая косила траву в нашем саду для своей козы. Мужа тети Лены звали Арсений, он был шофером. В то время это была очень почетная профессия и т. Лена им очень гордилась. Они жили на первом этаже этого полукруглого кирпичного дома на территории Гутуевской церкви. Этот дом до сих пор еще жив.

И вот как-то мы с мамой, поворачивая к мосту, увидели толпу народа и услышали ужасный женский крик. Машина дяди Арсения, проломив перила моста, полностью ушла под воду, и он не смог из нее выбраться. Видимо, дверь заклинило, и он захлебнулся.

Я очень долго боялась этого места, а мост мне даже уже взрослой снился. Тетя Лена вскоре продала козу и куда-то с дочкой уехала. И я осталась без козьего молока.

Как мне помнится, жизнь того периода для меня — ребенка была счастливой и совершенно отличалась от той, которая наступила после переезда на Лермонтовский проспект. Я всех любила и все любили меня. Я очень любила Гутуевскую церковь, была влюблена в 5-летнем возрасте в батюшку отца Короната. Завидев его, я бежала, не разбирая дороги к нему навстречу. Он подхватывал меня на руки и высоко подкидывая, спрашивал: «Куда бежишь?» А я отвечала: «Под Ваше благословение». Он отпускал меня на землю, благословлял и говорил: «Шалить шали, но не огорчай маму с папой».

Там были еще два батюшки. Отец Георгий, я дружила с его дочкой, моей ровесницей. И отец Василий, старенький, совсем седой, но очень добрый и веселый. У него для меня всегда была в кармане мягкая просфорочка или конфетка. Он жил в том же доме, что и тетя Лена. И часто во время службы подходил к маме и говорил: «Пусть ребенок в ограде порезвится, еще намолится в своей жизни, а так отвратишь ее от веры».

А брат уже имел свой стихарь, длинные до плеч волосы, которые он прятал летом под фуражку, а зимой под шапку. У него был очень красивый звонкий голос и он читал Часы, а иногда и Апостол. И это в страшные 30-е годы гонения на церковь и верующих, но я — ребенок ничего этого не знала.

В большие праздники я с мамой стояла на хорах, а няня пела в церковном хоре, у нее был красивый, как многие говорили, чистый дискант. А папа часто стоял за свечным ящиком, он был старостой этой церкви.

Пока мы жили в своем доме, я общалась с Надей, ее приводили к нам, а в церкви — с дочерью отца Георгия Аней. Так как я уже умела читать, да еще и по-славянски, очень перед ними гордилась и часто их обижала. Они просили меня почитать, а я чванилась. Но сама очень любила, чтобы меня слушали, я читала с выражением всех чувств, где подвывала, где закатывала глаза, где громко, где переходя на шепот. Особенно любила басни и стихи Некрасова.

Однажды в церкви после службы, когда еще было много народа, я взошла на кафедру и стала на всю церковь громко читать «Мороз красный нос». Все замерли и уставились на меня, из алтаря вышли все, кто там находились, но меня это не смутило, и я продолжила декламировать. А мама была на хорах, пока она прибежала, я успела чуть ли не всю поэму на одном дыхании прочесть.

Мама меня за ухо подвела к батюшке Георгию, он меня взял за руку, увел подальше от смеющегося народа и сказал: «Катюша, церковь не театр, а если ты хочешь, чтобы тебя слушали, я благословляю тебя во время вечернего богослужения сегодня вместо Симы прочесть „Слава в вышних Богу“».

Я почти наизусть знала слова «Слава в вышних Богу. На земли мир, в человецех благоволение». Это такое красивое песнопение в большие праздники, а в будний день его читают. Мне было в то время почти 6 лет. И я часто стала его читать даже в Никольском соборе, и в русско-эстонской церкви на Лермонтовском проспекте неподалеку от нашего дома, куда мы переехали в 1931 году.

Я помню только один эпизод, связанный с переездом. Я бегаю по пустым комнатам одетая в шубку и синий капор, на ногах теплые бурочки. В большой передней открыт парадный ход, ковровая дорожка снята и белый мрамор затоптан грязью и снегом. Много незнакомых людей, которые выносят вещи.

Меня зовут в кухню, там тоже много незнакомых людей. Отец ставит меня на плиту и говорит: «Катя, ты взяла мои часы?» У него были особенные часы, подаренные ему за какие-то заслуги с монограммой от царя. Они были карманные черные, открывались с двух сторон, на циферблате показывали месяц, число, год. А на крышке внутри было золотом выгравировано за что и кем подарены.

Я говорю: «Папа, я их не брала, но мне кажется, что я видела, как вон тот дядька положил их вот сюда в духовку… Они там».

Оказывается, папа в сутолоке забыл их на подоконнике, а когда вспомнил, стал всех спрашивать, никто не сознался. Нам помогал при перевозке вещей знакомый милиционер в штатском. Он организовал обыск, всех мужиков обыскали и не нашли. Папа перед ними извинился и решил, что, наверное, взяла я.

А оказалось, что тот, на которого я указала, был извозчик, он их туда спрятал, а потом хотел взять. Я долго упивалась славой ясновидящей. И это было не единожды.

Что было потом, как ехали, на чем и с кем, путь не близкий, я не помню, а помню стоявших у крыльца лошадей с телегами и людей, которые выносили вещи.

Началась новая, совсем непохожая на прежнюю жизнь. Там был простор, тут было три комнаты, кухня и небольшая прихожая. Там был сад, в моем представлении подобный раю, тут мрачный двор и вход в квартиру среди арки между улицей и двором… Там был милый Арапка и кошачья семья, участники наших игр и забав, был гамак, качели. Зимой дворник сооружал ледяную горку. А здесь этого ничего не было… Здесь мы и вправду превратились в лишенцев.

А самое главное то, что я вдруг увидела жизнь семьи, про которую в том доме не имела понятия. Я знала, что у меня есть папа, мама, брат и няня. Я жила в кругу игрушек, очень мало общаясь со взрослыми, не слышала их серьезных разговоров.

Во-первых, отец и няня стали служащими: отец в скорой помощи, няня — в какой-то типографии. Кем? Я, к своему стыду, не знаю. Леша стал посошником у архиерея Николая Крутицкого и очень редко днем был дома, вечерами его отец учил на чертежника.

В доме стали появляться какие-то люди, про которых говорили также как о нас — «бывшие». Это к маме приходили разоренные сделавшиеся нищими барыни, а к няне их горничные, экономки и прочие. А к папе всякие личности, также как и он ненавидящие советскую власть и ждавшие возвращения старой буржуазной власти. Я все это поняла к семи годам моей жизни.

Может, в старом доме тоже были эти сходки, но я из-за малых лет ничего не видела и не знала. А здесь все было на виду.

Отец научил меня частушкам, которые я пела перед бывшими белогвардейцами, чиновниками, затаившимися под чужими именами. Я забыла их уже конечно, но вот одну помню: «Я на бочке сижу, а под бочкой мышка. Скоро белые придут, коммунистам крышка».

Так как я ни в очаг, ни в школу не ходила, одна по улице и двору не бегала, отец, видать, не боялся, что я могу где-то что-то сболтнуть. Когда приходили эти люди, няня или мама брали меня и мы ходили по улице недалеко от дома, зорко смотря, не покажутся ли подозрительные личности из НКВД.

Потом как-то все эти люди куда-то исчезли, за исключением нескольких женщин, которые по очереди ночевали и кормились у более благополучно устроившихся «бывших» вроде нас. Мама их привечала и жалела. А я их просто ненавидела, т. к. некоторые из них очень жалостливо смотрели на меня и звали «сиротинкой».

А одна как-то говорит: «Ох, Мария Алексеевна, посмотрите, какая у нее жилка на переносице, она, сиротиночка, скоро у вас умрет, вон какая худенькая да бледненькая, не жилица на этом свете, не жилица!» Я пошла в туалет, покакала на бумажку и засунула ей в галошу, а в шляпу налила масла из лампадки. Больше она к нам не приходила.

Арапкиной плеткой больше не наказывали, т. к. ее отдали вместе с Арапкой. Папа придумал другое наказание. В небольшую наволочку был насыпан горох, меня ставили на колени, не давая садится на пятки, и отец на длинной веревке навязывал узлы и пока я их не развяжу, меня не отпускали, стой хоть день, хоть ночь. Я очень хорошо научилась быстро развязывать и даже теперь развяжу любой узел.

Часто к нам приходили две папины сестры, жившие очень близко от нашего дома по Садовой улице в доме мужа одной из сестер Бычкова. В этом же доме у них был большой гастрономический магазин, который и после революции назывался «Бычковым», хотя хозяина расстреляли. А жене от огромной квартиры на втором этаже, называемом бельэтаж, оставили две комнаты, в которых раньше жили слуги, и кухню. У них тоже часто ночевали «бывшие».

Я много раз слышала, как они говорили маме о какой-то женщине, без помощи которой они бы умерли, и вместе с мамой и няней молились о ней, называя ее заблудшей. И я еще слышала, как однажды мама сказала: «Да если бы не она, давно бы мы были там, куда Макар телят не гонял».

Еще я слышала разговоры о том, что отец вовсе сходит с ума, не отдавая нас в школу, ожидая, когда вернется старая власть и вновь откроют монастыри, и я буду невеста Христова в монастыре, также как и брат в монашеском чине будем замаливать грехи его и деда. Мне тогда это казалось очень заманчивым и прекрасным, т. к. нам очень много читали жития святых.

Мы по-прежнему, уже с Лермонтовского, ходили в церковь на Гутуевский, а оттуда шли в порт и там отец с няней собирали всякие доски, дрова и грузили в мешки всем, кроме мамы. И мы шли, обливаясь потом под тяжестью дров, пешком, на трамвай денег не было, да и не пустили бы, наверно, таких бичей.

Зимой я ходила все в той же шубке, в которой красовалась в пять лет, рукава были до локтей. Мама и няня тоже ходили в старье. Как мне было стыдно! А в сундуках и шкафах было всего полно. Мама с няней, я видела, часто плакали, но не понимала, о чем они.

Когда приходил отец, я должна была быстро принести ему халат и домашние туфли, и рассказать, чем занималась и что натворила. Я чувствовала какое-то напряжение, что-то ненормальное, происходящее в семье. Я видела, что отношение отца к Алеше совсем другое, нежели ко мне, он не любил меня.

А мама, наоборот, любила, теперь я спала с ней. Она была высокая, очень полная, с седыми волосами, на которые на день надевала парик, который назывался «фрон».

А няня была невысокая с красивыми вьющимися черными волосами. Бывало, она как-то странно на меня смотрела, вроде бы ласково и вдруг очень сердито, и обязательно или закашливалась, или начинала чихать, а при папе вовсе со мной не разговаривала.

А когда мне было шесть лет, однажды ночью я проснулась, в комнате и прихожей горели лампадки, двери в прихожую были открыты и я в полумраке вижу женщину с красивой кружевной косынкой на пышных волосах, она низко кланяется в сторону двери в папину комнату, которая тоже открыта, а потом поворачивается в нашу сторону и тоже кланяется. Я громко закричала, но не испугалась, а просто заинтересовалась, кто это. Кричу: «Мама, мама, там какая-то тетя!»

Мама вскочила, включила свет, все тоже проснулись, обошли кухню, проверили запор, на крюк между дверей вешался тяжелый чугунный утюг, все на месте и никакой женщины нет. Папа и мама сказали: «Тебе приснилось».

Я плачу, топаю ногами, уверяю, что я не спала и видела. Меня сбрызнули святой водой, прочитали молитвы и кое-как успокоили.

Утром еще папа не ушел на работу, пришли его сестры и сообщили, что ночью умерла их третья сестра Мария!!! Какая Мария? Я о ней ничего не слышала и не видела.

Оказалось, это все я уже узнала после смерти отца, он был старший, а после него Мария, Александра и Екатерина. Мария окончила Бестужевские курсы, вообще они все были образованные, папа в совершенстве говорил по-французски, знал английский, греческий и латынь, а также славянский.

Тетя Маша была революционеркой и занимала в партии какое-то, видно, значительное место. Отец отдал ей на хранение сундук, тот самый, что стоял в маминой комнате, что там были за вещи, я не знаю. Но дело в том, что когда он его взял обратно, там было какое-то барахло. А все добро она отдала для нужд революции. Папа ее проклял, уничтожил все ее фотокарточки из семейного альбома и приказал в его присутствии о ней не говорить и не поминать.

И вот она умерла. Ему как старшему брату, видимо она была не замужем, надо было ее хоронить. Как там все происходило, я не знаю, но ее отпевали в церкви Бориса и Глеба на Калашниковской набережной, это сейчас Синопская набережная. Церковь эта позднее была, к сожалению, уничтожена.

Когда меня подняла няня проститься с тетей, я закричала на всю церковь: «Мама, это она приходила, а вы не верили мне!» И я опять заплакала до истерики от того, что я права, а они мне не верят.

Что это было? Вообще-то у меня была буйная фантазия. Но тут я не могла сфантазировать, я ее никогда не видела. А в гробу она была в такой же вязанной на коклюшках косынке и с такими же пышными волосами.

Я не помню, как ехали на кладбище и на какое, но помню, что было много народа, которых не было в церкви, особенно мужчин, которые принесли много венков с красными и черными лентами и что-то много о ней говорили. А папа потом дома о них говорил: «Большевистское племя, загубившее его сестру».

Тетя Саша и тетя Катя вскоре перестали к нам ходить и как-то я услышала, как мама сказала: «Умерла наша заступница». Видно, их тоже выслали, тоже грозило и нашей семье. В кухне уже стоял мешок с черными сухарями.

Однажды с утра все были какие-то расстроенные, заплаканные, и хотя был будний день, пошли на Гутуевский. Около церкви было полно народу. Многие плакали. Когда батюшки прошли в церковь, какие-то мужчины встали в дверях и никого не пускали. Папа, так как был старостой, подошел к ним и отдал какую-то бумагу. Они отошли, долго о чем-то спорили, потом разрешили всем заходить.

Батюшки были в праздничных белых ризах и как-то очень быстро отслужили обедню, а вот молебен и панихиду служили, видно, по всем монашеским канонам.

Один из мужчин крикнул на всю церковь: «А ну кончайте!»

Но отец Георгий еще долго читал, а когда запели «Со святыми упокой» все заплакали навзрыд, я не понимала, в чем дело.

Вдруг ко мне подошла дочка отца Георгия вся распухшая от слез и сказала: «Папа служил последний раз, церковь закрывают, а его и маму забирают. Мы с Ниной будем теперь, как и ты с Лешей, сиротами». «Как сиротами?» — закричала я на всю церковь. А она говорит: «Так вы с Лешей подкидыши, это Василий Николаевич и Мария Алексеевна вас усыновили, об этом все знают». Видно, она хотела, чтобы больно было ей не одной, а и мне.

Но в этот момент все три батюшки на амвоне стали класть земные поклоны перед своей паствой и всех благословлять. Боже, что тут было! Сплошной крик и вой — их так все любили.

Аня бросилась к отцу, а ее мать держала моя мама и еще какие-то женщины, давая ей нюхать нашатырный спирт. А жена отца Короната лежала на полу без сознания, около нее тоже суетились женщины. У отца Василия жены не было, и он благословлял всех к нему подходивших и что-то весело, как обычно, всем говорил.

Вошли еще, видно, только что приехавшие военные и, даже не дав батюшкам как следует разоблачиться, повели их к дверям. А у ворот стояли две машины — черные вороны. В одну посадили батюшек, в другую — их жен, и увезли… Нина и Аня стояли, заливаясь слезами. Я на нее не сердилась, но… Их увели какие-то родственники. Все стали расходиться. Церковь закрыли и опечатали.

Придя домой во время обеда (теперь все ели за одним столом) я спросила папу: «Папочка, а вы можете усыновить Аню? Она ведь теперь тоже сиротка как я, теперь я знаю, почему тетя Лина меня сироткой называла». Он, не глядя на меня, сказал: «У Ани есть родные, а у вас нет никого. Да, а кто тебе сказал?» — «Аня».

И уже хотела идти на горох под его взглядом, но он, взглянув на маму с няней, у которых слезы в глазах, сказал: «Ах, кошка сероглазая, вырастешь, все узнаешь и поймешь». И сразу стал какой-то старый-старый.

А брат на мои вопросы к нему сказал: «Ну, Катька, мало тебя папа Арапкиной плеткой бил, будешь приставать, поколочу по-настоящему. И не смей у мамы и няни спрашивать! Ты еще маленькая, ничего не поймешь, а их расстроишь».

По моим понятиям, няня очень любила маму, называла ее «Писоненко», что означало «писаная красавица». Она в бане так заботливо ее мыла, сама наливала в тазики воду, водила в парную.

Банный день у нас был праздник. Рано утром пекли пироги, позавтракав, всей семьей шли в Усачевские бани. Папа с Алешей всегда выходили раньше нас и ждали в чайной, где были большие самовары и сидели люди с вениками красные и распаренные и дули чай. Обозвав нас копушами, папа брал маму под руку, и мы шли домой, никогда в чайной чай не пили. Зато дома Алеша раздувал самовар, пили чай с пирожками, я после смерти мамы таких вкусных нигде не ела, и ложились спать до обеда.

Обедали в пять часов. Ужинали тогда, когда папа приходил с работы, без него не садились. Я часто засыпала, не дождавшись. Никаких перекусов, завтрак, обед и ужин.

Когда мы еще жили в старом доме, незадолго до переезда, я с мамой ходила на открытие построенной фабрики-кухни, там мама что-то купила, т. к. в то время с продуктами и товарами было очень плохо. Ничего не было, что-то давали по так называемым «заборным книжкам», но у лишенцев их не было. Отоваривались на рынках.

Выйдя из здания, к маме подошел страшно грязный дядька, и, ничего не сказав, уронил к ее ногам комочек и прошел мимо. А мама сказала мне: «Ты что бумажки бросаешь?» и быстро подняла.

Потом с няней я его позже видела, это был истопник фабрики-кухни, про которого Алеша потихоньку сказал, что это мамин брат, белый офицер, из-за болезни тифом не смог с Колчаком переправиться в Китай. Что его теперь зовут не дядя Коля, а дядя Ника — Никодим. И чтобы я молчала. А то…

Когда мы переехали, через какое-то время я смотрю, няня свои вещи переносит в небольшую каморочку в противоположной части кухни, отгороженную от кухни занавеской, я там играла на сундуке, а теперь на этом сундуке устроилась она.

А мама сказала, что теперь здесь будет жить жилец, снимающий у нас комнату, и чтобы я ему не мешала и не надоедала. Его зовут Никодим Алексеевич. Когда он пришел поздно вечером очень чистый, вкусно пахнувший с коробкой пирожных, он был совершенно не похож на того истопника.

После чая меня отправили спать, а утром Алеша мне сказал, что дяде нужен телефон, он работает в каком-то наркомате и нам скоро проведут.

Вот так везде и всюду, очевидно, просачивались действительные враги народа, а вместо них гибли настоящие революционеры, которых извели под корень.

Квартира состояла из прихожей, из которой по левую сторону была дверь в нашу с мамой комнату, по правую — в большую с тремя окнами папину и Лешину. А прямо была дверь в кухню, которая почему-то была на две ступеньки ниже прихожей, узкая и длинная. В конце кухни была дверь еще в одну комнату с заколоченным выходом на черную лестницу, в ней сначала обосновалась няня.

В нашей с мамой комнате стояла кровать от спального гарнитура. Около головной спинки — сундук, обитый красивыми железными полосами с музыкальным замком, за ним — низ от одной из стеклянных горок из столовой (верх разбили при перевозке), на ней и над ней было много икон и священных книг. Рядом было большое венецианское окно, выходящее во двор. Из него было видно окно дядиной комнаты. Окна были всегда закрыты шторами, т. к. со двора было все видно.

Напротив горки стоял мамин туалетный столик, а рядом бельевой шкаф из будуара, зеркало которого было разбито при перевозке, и теперь я смотрелась в отполированную фанеру. Рядом стояли друг на друге два желтых сундука, покрытые шерстяной скатертью, и служили столом, на нем стояла очень дорогая настольная китайская лампа. Их у нас было две.

Рядом с сундуком стояло небольшое кресло, а в углу круглая, обитая желтой жестью печка, на полу толстенный самодельный ковер. Это на толстую дерюгу нашито много-много разноцветных тряпочек.

Пол был очень холодный. В том доме мы ходили босиком по пушистым красивым коврам, некоторые из которых обсыпанные нафталином хранились на широкой полке в прихожей. А куда делись другие, я не знала.

В папиной комнате стояла вторая кровать от их гарнитура, с левой стороны от входа, отгороженная от комнаты пианино. Около изголовья тоже стоял сундук, а на нем чемоданы и портпледы, а в углу печка, обитая черным железом.

Над кроватью в тяжелых рамах висели две большие картины, их еще в том доме отец хотел кому-то продать, получил большой аванс, а потом оказалось, что этого человека посадили и расстреляли, и картины остались у нас, за ними никто не приходил. А потом Варвара Яковлевна их продала за дорогую цену.

Рядом с печкой стояла фисгармония, которая в том доме была у папы в кабинете. Больше из его кабинета ничего не было.

В двух простенках между окон стояли трюмо из гостиной. Весь левый угол комнаты был занят мебелью из гостиной: диван, 6 стульев, обитые красным шелком и два кресла перед ломберным столом с инкрустацией в чехлах.

Посреди комнаты большой обеденный стол, под столом две большие корзины с постельным бельем из голландского полотна. Около входа в углу стояла белая тумба, а на ней бюст какой-то богини, рядом стул, потом буфет из черного дерева из столовой и одна из горок с хрусталем. А рядом платяной шкаф из прихожей и этажерка с книгами.

Вот такая сборная обстановка.

А в изножье папиной кровати, около двери, стояла зеленая детская машина с педалями, которую мы в той квартире не видели. Это была машина цесаревича Алексея.

И еще у папы хранились белая бурка и каракулевая шапка кого-то из царского двора. Церковные реликвии: антиминс, это на чем совершается таинство евхаристии, панагия какого-то епископа и самая ценнейшая реликвия — это ряса отца Иоанна Крондштадского. Как, каким образом эти вещи попали к отцу, осталось для меня тайной.

Что самое интересное, это то, что на этой квартире тоже один раз был обыск. Эти вещи были завернуты в кашемировую шаль и хранились в нашей с мамой комнате в одном из желтых сундуков, ее даже не развернули, а бросили с ее содержимым на пол.

В этот раз, очевидно, искали не золото, а какие-то бумаги, т. к. очень долго перебирали все книги в большом платяном шкафу, стоявшему в прихожей. А еще там стояли три ящика с Кузнецовским фарфором, который в том доме хранился в трех горках и двух буфетах.

После обыска папу увезли, а мама, няня и брат несколько дней все это развернутое, развороченное приводили в порядок.

Папы не было долгое время, и вот как-то мама и няня сидят плачут, а я им говорю: «Сейчас папа придет, я вижу, он сходит с трамвая и переходит дорогу». Они на меня смотрят, я им говорю: «Посмотрите в окно, он сейчас выйдет из-за угла». Няня бежит к окну и с криком: «Василий Николаич идет!» бросается к дверям. Мама меня трясет, целует и говорит: «Ну Катюшка, ну Катюшка!»

Папу отпустили, но предупредили…

И что еще характерно, отбирали, все что было в карманах, а у него в пальто во внутреннем кармане была икона деревянная сантиметров 10✕10 «Умягчение злых сердец», ее не заметили. Это уже шел 34-й год, мне было 9 лет.

Мое детство и отрочество совпало с удивительным временем. С одной стороны, страшный террор 20-х и 30-х годов. С другой стороны, расцвет науки, техники, тотальное уничтожение безграмотности, это всякие ликбезы, в деревнях открывались избы-читальни, где учили старух и стариков. Электрификация. Пятилетки. В рекордное время строились гиганты-заводы. Сельское хозяйство оснащалось тракторами, организовывались колхозы. Конечно, все это было с перегибами и людскими бедами и драмами. В нашей семье тоже было не без перегибов и еще каких…

На смену тем знакомым, которые были осколками помещичьего и барского строя, неизвестно куда девшиеся, мою маму стали посещать жены репрессированных и выгнанные из монастыря монашки.

В какой-то день недели мама и няня готовили специальный обед и пекли пирожки. Одна из таких женщин жила близко в Климовом переулке и приходила с дочкой. Их звали Татьяна Федоровна и Паня — одногодка Алеши.

В большие церковные праздники пекли пирогов две корзины и несли то в больницу, то в тюрьму для тех, кто был одинокий и кому никто ничего не приносил. Но это все делалось как-то потихоньку от окружающих, и очень многие считали, что мы тоже очень нуждаемся и старались помочь.

Я почему-то была очень бледная и худая. Одета — хуже некуда, в длинной юбке и обязательно дома и на улице в платке — монашка. Дети, гуляющие в Никольском садике, меня сторонились и не принимали играть. Во двор меня играть не выпускали, а в нем было много и девочек, и мальчишек, которые часто старались заглянуть к нам в окна. Так как я часто открывала форточку (когда мама с кем-то сидела в большой комнате или готовила обед), залезала на подоконник и показывала им книжки с картинками или, крича «Кому?», кидала им бывшие у мамы в изобилии разные красивые пуговицы, шпильки, ленты.

В конце концов, я за это очень много развязала узлов, а коленки болели от гороха и получила от папы прозвище «фортошница».

Меня очень угнетала эта какая-то двойственность, какой жила семья. В детстве я ни на что не обращала внимания, а теперь не понимала, почему мама и няня в присутствии отца друг с другом почти не разговаривают, а без него часто плачут и играя на фисгармонии в четыре руки поют очень грустные песни, почему иногда слышала какой-то вскрик няни и шепот «Василий Николаич — греховодник» в то время, когда мы с мамой сидели у нас в комнате, и она сразу начинала мне что-нибудь громко говорить или читать стихи.

А один раз я, проснувшись от дневного сна, услышала, как она рассказывала Татьяне Федоровне о том, что она долго лечилась за границей и в России у лучших врачей и никто ей не помог. А отец Иоанн Кронштадтский ей сказал: «Под старость понянчишь». И, увидев, что я проснулась, засмеялась и сказала, обняв меня: «Вот и нянчусь с дорогой доченькой, даст Бог вырастить». Конечно, тогда я ничего из этого разговора не поняла…

После закрытия Гутуевской церкви мама и няня стали ходить в Никольский собор. Там служил их знакомый отец Филофей, старенький батюшка, его тоже потом выслали. Он как-то благословил меня в будний день прочесть «Слава в вышних к Богу». Какой это произвело фурор на старушек-прихожанок.

После службы к маме подошла очень симпатичная пожилая женщина, как оказалось учительница Лидия Ивановна Калашникова. Это было летом. Они долго разговаривали, сидя на скамейке в садике около собора, а я бегала, играла.

Лидия Ивановна уже знала Алешу и была рада познакомиться с его родителями, но папа к этому как-то не тяготел, так как вел свою странную линию воспитания, не отдавая нас в школу, а все знакомые этим возмущались. Он просил не вмешиваться в нашу жизнь, т. к. эта катавасия, по его словам, долго не продержится. Все вернется на круги своя, мы пойдем в монастырь и нечего нам общаться с мирскими и набираться всякой пошлости и разврата, господствующих в мире сем.

Потом Лидия Ивановна договорилась с мамой, что она все-таки надеется, что ей удастся устроить меня в школу, а пока она будет меня подготовлять.

Однажды зимой меня взяла к себе в гости Лидия Ивановна, мне очень у нее понравилось. Она мне рассказала, что у нее была большая семья и они жили в большой квартире, а так как теперь она одна, ее квартиру уплотнили (это тогда было такое выражение) и оставили ей ее комнату и кухню. Заделали стену и там теперь коммунальная квартира, а к ней ход с черной лестницы. Она повезла меня в ДЛТ, где сдала обручальное кольцо в торгсин и купила мне материал на зимнее пальто, потом к портнихе, где меня всю обмерили и через какое-то время я облачилась в мягкое теплое серое с черными полосками пальто с серым кроличьим воротником и в такой же капор!

Когда меня Лидия Ивановна привезла домой, нас встретила няня, она очень благодарила Л.И., сказав, что хозяев нет дома, предложила чаю, но Лидия Ивановна ушла. А я вдруг обнаружила, что одежда папы и мамы висит на вешалке. И они выходят из кухни. Я схватила пальто, стала одевать похвастаться, а мама вдруг ему что-то сквозь слезы стала говорить. Он как крикнет: «Цыц, молчать!» и ушел в комнату. Моя радость была омрачена не знаю чем и почему. Но на утро я все забыла и опять была счастлива: у меня такое пальто!

За это время было столько всяких событий, очень многие стерлись из памяти, а некоторые очень запечатлелись. Вот, например, очень хорошо помню, как папа пришел с работы очень расстроенный и рассказал, что в его дежурство привезли пьяного брата Кирова с каким-то, видать, болезненным приступом. И когда папа стал его осматривать, тот махнул рукой и выбил у папы изо рта любимую папой трубку и она, упав на пол, разбилась, папа ее очень жалел.

А на другой день к нему запросто пришел Киров, очень извинялся за своего брата, попросил у папы прощения и вручил ему красивейшую дорогую трубку в кожаном футляре. Папа был очень растроган и, видно, переменил свое мнение о нем, т. к. раньше всех большевиков считал вандалами.

Хотя уже шел девятнадцатый год советской власти, в его больном мозгу все еще жила надежда на возврат старой жизни. Все эти годы он жил двойной жизнью.

Мы с Лешей часто носили ему обед в скорую помощь, которая была где-то около Экспедиции, так назывался Монетный двор. Т. к. Египетский мост был снесен, мы ходили через Калинкин. В то время все ходили пешком большие расстояния, т. к. еще автобусов не было, а трамваи были еще не по всем направлениям.

На работе папа был совсем другой чем дома — веселый, общительный, персонал его, очевидно, любил и уважал. После дежурства его обязательно привозили на скорой домой, санитар стучал в окно и кричал: «Встречайте дедулю». Он знал массу анекдотов, особенно много о Петре I. Но в них не было пошлости и похабщины.

Дома папа сразу как-то менялся, в его присутствии дома было что-то в то время для меня непонятное. Взрослой я уяснила себе всю немыслимость их отношений и двойственность их жизни.

У мамы очень заболели ноги и ей в Никольский стало тяжело ходить, а через Садовую перейдя, совсем близко была русско-эстонская церковь и мы стали ходить туда. В ней произошла встреча, которая изменила жизнь мне и Алеше. С нами познакомилась женщина по имени Аполлинария Петровна Тимошенко. Она очень отличалась среди прихожанок, в то время я не могла бы объяснить чем, но она не поражалась ни моей одеждой, ни моим чтением, а просто через какое-то время пригласила маму и меня к ней на обед.

Она жила угол Греческого проспекта и 6-ой Советской в доме № 19 кв. 3 на 3-ем этаже в шестикомнатной квартире.

В большой угловой комнате с балконом жили ее дочь Лидия Яковлевна с мужем Давидом Ефимовичем Загоскиным и сыном Колей на 5 лет* младше меня. Вся комната так пахла красками, кругом картины, все так интересно, что я просто была в восторге и от обстановки, и от Коли, который таскал меня за руку по квартире, просил поиграть то в прятки, то чем-нибудь угощая.

А когда Аполлинария Петровна предложила мне остаться ночевать, я с радостью согласилась. Но мама засмеялась и рассказала историю о том, что как-то я осталась ночевать в шестилетнем возрасте у знакомых на Гутуевском острове, а среди ночи устроила скандал и требовала отвезти меня домой. И в три часа ночи меня на закукорках отец моей подружки принес на Лермонтовский. Поэтому она мне не разрешила, и мы уехали домой.

Но Аполлинария Петровна стала часто брать меня после службы в праздничные дни и по воскресеньям. Мне очень у них нравилось.

Там еще жила старшая дочь Варвара Яковлевна, она была директором ликеро-водочного завода и преподавателем химико-технологического техникума. И еще сын Аполлинарии Петровны Арсений Яковлевич, преподаватель технологического института, домработница Тамара и песик шпиц Мишка, похожий на Арапку.

Мне очень не хотелось домой. У них был какой-то другой уклад жизни и отношения друг с другом, и даже воздух. У нас все было мрачным, воздух пропах нафталином. Все время витал какой-то страх, ожидание чего-то непонятного для моего сознания.

И вот мне разрешили оставаться ночевать. Мы с Колей очень хорошо играли, я ему читала по книжкам и наизусть. Гуляли с ним напротив дома в Некрасовском садике.

Мне Аполлинария Петровна сшила красивые платья. Длинные юбки и платки я больше не носила. Видно, она уговорила папу не уродовать меня.

А летом Загоскины взяли меня на дачу в Сиверское. И с этих пор я большее время своей жизни стала проводить в этой семье.

А в это время Варвара Яковлевна вела борьбу с папой за нашу жизнь. Она доказывала ему, на что он обрекает нас, лишая образования. И он, наконец, согласился. Варвара Яковлевна стала заниматься с Алешей, и он сдал экстерном за семь классов, тогда было семилетнее образование. И поступил в химико-технологический техникум, который тоже экстерном сдал за два года.

Время бежало. Я каждое лето ездила с семьей Лидии Яковлевны на дачу, которую они снимали каждый год в разных местах.

Мне запомнился один случай на даче в Сиверской. Аполлинария Петровна очень болела, у нее отнимались ноги и ее возили в коляске. Как-то днем ее в шезлонге вынесли под яблоню. Я сидела около нее, а Лидия Яковлевна у мольберта писала этюд. Вдруг послышался шум, бряцанье железного ботала, и мы видим, как в открытые ворота несется общественный бык прямо на нас. Аполлинария Петровна хватает меня за руку, бежит на веранду и там падает без чувств. Бык, уронив мольберт, промчался в огород и, поломав ветхий забор, выскочил на задворки. Лидия Яковлевна стала приводить в чувство Аполлинарию Петровну. Когда та пришла в себя, выяснилось, что ее ноги чудом вылечились.

Мы тогда жили на даче у хозяев с очень старинным укладом жизни. Старик дед, отец хозяина, ходил в длинной до пят холщовой рубахе с большой белой бородой, которую закладывал на плечо. Он в деревянной чашке сам готовил так называемую мурцовку. Крошил вареное мясо, картошку, огурцы, хрен и всякую зелень, заливал квасом, солил, лил сметану. С таким благоговением он все это делал, потом читал молитву. Вся семья садилась за стол, он, выждавши какое-то время, стучал о край чашки ложкой и говорил: «Андел Божий, благослови» и все начинали есть. Он часто звал меня: «Городская егоза, поешь мурцовочки». Какая это была вкуснота!

А как-то я собрала деревенских ребят играть в казаки-разбойники. Забралась на чердак, а там столько трофеев у неприятеля забрала, чего только там в сумке какой-то не было: и нож охотничий, и кресало, и всякие рыбацкие снасти. Я все справедливо разделила с разбойниками и казаками, они-то тоже по чердакам лазили.

После этого меня Лидия Яковлевна раньше времени отправила в Ленинград.

Однажды дача была снята на реке Оредеж в деревне под названием Хабалинка. Это надо было поездом ехать до Толмачево, а потом очень долго на лошади. Река широкая-широкая и от берега вьется тропка на гору. Мы с Аполлинарией Петровной из Ленинграда выехали утром. В Толмачево долго ждали извозчика с лошадью и очень долго ехали по берегу реки, так что до дома добрались к вечеру. Всю дорогу А.П. просила меня не баловаться, т. к. Лидия Яковлевна прошлым летом очень на меня сердилась. Ну, а нынче я дала честное слово не баловаться.

Утром пока еще все спали, я встала, тихонько вышла за калитку в красивом розовом платье, в белой панаме и с большим мячиком. Коля еще спал, он меня еще не видел, т. к. вечером он уже спал.

Из соседнего дома выбежала босая девочка и подошла ко мне. Познакомились. Ее звали Нюша и она была, наверное, старше меня. Она, оказывается, приходила ночевать к бабушке из соседнего села Замостье. Она позвала меня к себе, сказав, что это рядом, только перейти через овраг. И мы побежали. Вдруг поднялся такой сильный ветер и я не заметила, что моя панама улетела.

Овраг оказался очень глубоким и заросшим высоченными деревьями, но очень широкая тропинка круто спускалась вниз и через ручей по мосточку снова поднималась на такую же гору. Поднявшись, я увидела широкую улицу.

Село было очень большое. Нюша привела меня к большой избе, украшенной резьбой, и наличники, и ставни, и на дверях были резные цветы, звезды, красота. Соседние дома тоже были все украшены резьбой.

Ко мне подошли еще несколько девчонок, все босые, стали со мной знакомиться, мерять мои сандалии и играть моим мячом. Прибежали мальчишки и позвали на поле возле школы играть в лапту. Нюшу я больше не видела. Мне было очень весело, я рассказывала что-то, меня слушали и сами рассказывали разные истории.

В общем, когда я спросила у одной девочки, который час, она сказала, что пора встречать коров и убежала. Я почувствовала, что очень хочу есть, и что все ребятишки разбежались, а я стою одна. В какой стороне дорожка, по которой я пришла, и где Нюшин дом, я не знала.

По селу шли коровы, на меня обратил внимание пастух с кнутом, т. к. я стояла около околицы и плакала. Он меня спросил: «Ты что тут мокроту разводишь? Ты к кому приехала-то, городская плакса?» Я, заикаясь от плача, сказала, что к Лидии Яковлевне, а он говорит: «Что-то я не знаю здесь с таким именем», а я говорю: «Меня сюда Нюша привела, а сама убежала и я не знаю, где овраг, через который мы пришли». Он сказал: «Постой, немного подожди и я тебя провожу».

Начало смеркаться. Наконец, он пришел, взял меня за руку и повел. У меня в голове была только одна мысль: завтра отправят в Ленинград.

Когда мы поднялись в гору, то увидели как по реке плавают лодки с фонарями, а когда подошли к дому, увидели Аполлинарию Петровну, плачущую у забора. Увидев меня, она начала сползать на землю. Пастух ее подхватил. Через некоторое время она пришла в себя и говорит пастуху, показывая на меня: «Ее ищут в реке».

Оказывается, моя панама валялась на берегу и все подумали, что я утонула, упав с мостика, где полоскали белье. Река очень глубокая, по ней ходили пароходы. Я молча слушала до полуночи все, что мне говорили, сознавая, что мое обычное «Простите, я больше не буду» не поможет.

Но утром по поводу моего отъезда Коля устроил истерику и вцепившись в мое платье кричал, что никуда меня не отпустит, что со мной так интересно играть, что если я уеду, он тоже не будет слушаться и умоляюще смотрел на домработницу Тамару, которая должна была везти меня в Ленинград. Меня оставили. Но за калитку мне не было ходу.

Однажды хозяйка сказала Аполлинарии Петровне, что скоро в Замостье престольный праздник, церковь закрыта, но праздник есть праздник и они все празднуют. Случается всякое и поэтому, чтобы ничего не случилось, детей лучше будет укрыть на чердаке. Мы недоумевали: почему? Лидии Яковлевны и ее мужа не было. Они уехали в Ленинград.

И вот в деревне стали готовиться к празднику. На берегу реки поставили три громадных котла, под которыми были ямы, в них горели костры, а в котлах варилось пиво. Посреди деревни поставили столы. В деревне была всего одна улица, но очень длинная. Столы были застланы вышитыми скатертями, лавки покрыты ткаными дорожками. Около столов поодаль стояли ведерные самовары, которые грелись сосновыми шишками и раздували их мальчишки сапогами.

Нас с Колей Аполлинария Петровна и Тамара увели на чердак, откуда мы через окно и щели смотрели на происходящее.

По одну сторону столов уселись хозяева деревни, по другую — гости из Замостья. Парни носили в жбанах с берега пиво. Стоя на лестнице, мужик большим ковшом черпал пиво и наливал в жбаны. Женщины пили чай.

Нам с Колей надоело смотреть, мы поиграли и уснули на разостланной мягкой войлочной попоне.

А праздник окончился страшным побоищем. Аполлинария Петровна рассказывала, как сначала мужики Хабалинки задирали гостей. Затем в ход пошли кулаки, рвали друг другу рубахи, опрокидывали столы и лавки, самовары. Прибежавшим художникам, которые хотели разнять дерущихся, пригрозили тоже побить, если они не уберутся восвояси. Это они, видно, сводили счеты за какие-то обиды. В общем, одного замостьевского убили дубиной. Конечно, никакой милиции близко не было. А на похороны ходили почти все бабы, а мужики оставались в деревне.

В то лето в Хабалинке многие художники снимали дачу. Я помню Олю Богоевскую, семью Манизер и еще несколько семей, фамилии которых я забыла. Играя с их детьми, я узнала о том, что Лидия Яковлевна разводится с Давидом Ефимовичем Загоскиным.

Аполлинария Петровна тоже уехала в город и мы жили с работницей Тамарой. Она была дочерью репрессированного священника, которого расстреляли, а мать была где-то в лагерях. Варвара Яковлевна с нею занималась и подготавливала к поступлению в техникум. Она помогла очень многим детям репрессированных, т. к. их не принимали ни в какие учебные заведения. А она была директором техникума и каким-то образом принимала. Тамара окончила техникум экстерном. Работала очистным мастером, а после войны окончила институт.

За мной в Хабалинку приехал Алеша и мы с ним отправились домой на пароходе. Я запомнила, что пароход сел на мель и мы очень мучились от жары. Нас сняли только на другой день.

В общем, настало время, когда мне сказали, что меня записали в 1 класс 24-й школы. Мне было 10 лет. Школа была на площади, где раньше стояла церковь Покрова Пресвятой Богородицы. На ее месте был сквер и трамваи, шедшие по Садовой, огибали его. А школа находилась в левом углу площади Тургенева, если идти от нашего дома по Садовой в сторону Калинкиного моста.
 
1 сентября 1935 года папа привел меня в школу одетой в длинное платье и в белом платочке. Мальчишки стреляли в меня горохом через железные трубочки от так называемых вставочек. Это такие были ручки для письма — с одной стороны было вставлено в короткую трубочку перо, а в другую небольшая часть карандаша, и они обе вставлялись в трубочку, через которую и стреляли горохом или жеваной бумагой, было больно. Ко мне подошли две девочки во время перемены и сказали: «Ты не плачь, мы тебя будем защищать. Тебя что, из монастыря выгнали?» Оказывается, у одной девочки, ее звали Люба, какая-то родственница была монашкой, а монастырь закрыли, и она жила в их семье. Но я сказала, что после уроков поколочу мальчишек.

Это был класс, в котором были собраны так называемые переростки. Несколько второгодников и такие как я — по 10 лет. В общем, мы трое — я, Люба Темирова и Лида Трейлоб проучились в этом классе одну четверть и нас перевели во 2-й класс, т. к. мы имели знания для 2 класса. Меня очень хорошо подготовила Лидия Ивановна.

В школу я была записана на фамилию Курицына. Я спросила у мамы: «Почему? Чья это фамилия?» Она сказала, что так надо, если папу вышлют в Сибирь или еще куда, то меня не тронут, но, когда я ездила к Лидии Ивановне, мама с тетрадок снимала обложку с фамилией Курицына и одевала другую с фамилией Махонина. И просила никому из знакомых не показывать тетради с фамилией Курицына. И к Тимошенкам я тоже меняла обложки.

Я очень подружилась с Лидой Трейлоб. Ее семья жила в Бычковом доме в той квартире, где жили папины сестры, которых после смерти тети Маши куда-то выслали. В квартире сохранились некоторые вещи. Буфет черного дерева, кресло-качалка и в прихожей массивная вешалка. Но я никому об этом не говорила.

Это было время, когда в квартиры проводили радио. Это было просто чудо. И я до сих пор помню, как я с Лидой и ее двоюродной сестрой, золотокудрой красивой девочкой немного старше нас, усаживались под черной тарелкой и с замиранием сердца слушали сказку «Алладин и волшебная лампа».

Я училась хорошо, но очень не любила арифметику. Таблицу умножения знала на зубок, а вот задачи давались с трудом. Я очень много брала из гимназических учебников по истории, литературе, географии, всегда знала больше, чем было в школьных учебниках.

Когда я перешла в 3-й класс, нас перевели в другую школу на канал Грибоедова, второй дом от Калинкиного моста и от Садовой. Мы очень хорошо дружили втроем. Но как-то раз придя с Любой к Лиде мы увидели, что дверь на лестницу открыта и в дверях стоят мужчины в кожанках. Мы бегом спустились вниз, а около парадной стоит черный ворон.

Лида долго не приходила в школу. Ее отца и отца ее двоюродной сестры арестовали. Два брата вместе работали и вместе жили, т. к. жена брата умерла, и Лидина мать воспитывала племянницу. Это были очень интеллигентные люди. Лидина мать была русская, а отец и дядя были то ли немцы, то ли прибалты.

Вскоре нас жизнь разъединила, и мы потеряли из вида друг друга.

В новой школе была очень хорошая учительница Мария Сергеевна.

Да вот я вспомнила один случай, который произошел в той школе и который грузом лежит на моей совести.

Наша учительница ушла в декрет и ее замещала очень странная женщина. Во-первых, она была очень толстая, неопрятная. На ней был какой-то серый балахон, засаленный на груди, и она с собой носила кучу каких-то вещей в таких вязаных сетках — авоськах. Там был примус, кастрюльки, и Бог знает, что еще. Она входила в класс, молча все это размещала на подоконнике, плюхалась на стул так, что он издавал стонущий звук.

Несколько минут молча глядела на стол. Тяжко вздыхала и глядя куда-то за нашими головами говорила: «Детки, начинаем урок». И монотонным голосом начинала или диктовать или вызывать к доске по алфавиту.

На меня это все почему-то очень удручающе действовало. Она не замечала даже иногда, что мальчики стреляют горохом в тех, кто стоит у доски. Она как будто была не с нами. Но ответы очень хорошо слышала и отметки ставила справедливо. Тогда было две оценки: «уд.» и «неуд.». Но ее все невзлюбили.

У меня была доска от сломанной игрушки, где когда-то был домик, деревья, палисадник, люди, кошка и т. д. Все это было сломано и остались одни острые гвозди. И вот как-то я первая пришла в класс и положила доску на ее стул. Убежала и пришла в класс, когда уже он был полон. Доску никто не заметил.

Учительница вошла как обычно, мы все встали, а она шлепнулась на стул. Сначала она побелела, потом стала как свекла и тихо поднявшись с доской на заднице тихо вышла из класса. Все недоумевали.

Прибежал разъяренный директор. Мы все как один сказали, что это, очевидно, осталось со второй смены. Ведь в каждом классе и коллективе бывают люди, которые склонны донести о чем-либо начальству или учителю. Их вызывали и допрашивали, не знают ли они кто и как. Но никто ни на кого не мог подумать.

Больше мы эту учительницу не видели. Это, очевидно, была жена репрессированного. И мне до сих пор стыдно за мой поступок.

Мария Сергеевна тоже была женой репрессированного. Но она имела квартиру. Она была очень аккуратная, подтянутая, всегда с нами веселая, мы все ее очень любили. И я, когда на меня свалилось непереносимое горе, только с ее помощью смогла это пережить.

Идя из школы, я очень любила заходить в керосиновую лавку, мне нравился запах в ней. И вот зайдя однажды, встретила мамину знакомую, которая мне сказала: «Иди скорей домой, сейчас твоего отца из булочной увезла скорая помощь».

Придя домой, я увидела отца как-то странно смотревшего и, очевидно, никого не видевшего. Он не мог говорить, хрипел и твердил «Иай иай». У него был паралич левой стороны. Правой рукой он показывал пять пальцев. На другой день опять повторяя «Иай иай», он показал четыре пальца и все что-то говорил маме, изменяя интонацию голоса то умоляющую, то требовательную. Но мама ничего не понимала и послала Лешу в Никольский храм за батюшкой. Когда пришел отец Филофей, папа так умиротворенно сказал маме свое «Иай иай», оказывается он просил пригласить батюшку, который его пособоровал и причастил.

Каждый последующий день он показывал на один палец меньше и 20 октября через пять дней он тихо скончался.

Это был день моего рождения, я была у Тимошенко. Алеша позвонил по телефону и сказал, что папа в три часа дня умер. Я очень отчетливо помню свое состояние. Это была какая-то радостная грусть. Мне было с одной стороны его жалко, он же будет лежать в холодной земле, с другой, мне не надо больше его бояться, он не будет меня наказывать.

В свои тринадцать лет я была еще совершенно не то чтобы глупой, но далекой от действительной жизни. Я совершенно не помню и не знаю, кто занимался похоронами, помню только один момент. Я стою рядом с мамой у ворот Смоленского кладбища под проливным дождем. Впереди белый катафалк и лошадь, почему-то застрявшая в воротах. Все, что было до этого момента, я почему-то не помню. Я до сих пор не могу себе объяснить, чем вызван такой провал в памяти. Зато помню все, что было после.

На похороны, оказывается, из деревни приехала нянина родня, две ее сестры помогали на поминках. Было очень много блинов, киселя, каких-то вкусных кушаний. Все стряпух хвалили. Но ни водки, ни вина не было, был квас, который папа очень любил.

На следующий день после похорон придя из школы я увидела, что в большой комнате сидят все нянины родственники и некто Василий Иванович Иванов, папин друг, он же отец Жени Ивановой, на которой папа хотел женить Алешу.

Алеша с детских лет дружил с Паней Крутиковой, но папа в последнее время ему запретил с Паней встречаться, а так как за Лешей очень много бегало девчонок, папа решил его женить на Жене. Они уже договорились с Василием Ивановичем. Но Алеша еще учился в мединституте и просил папу не спешить. А Панина мать была этим очень оскорблена и почти насильно выдала Паню замуж за Васю Столярова, который ухаживал за Паней и очень ее любил.

Мне мама сказала, что ждут Варвару Яковлевну и что будет серьезный разговор. Няня сидела в кухне. После папиной смерти ее лицо не просыхало от слез, а мама была как-то очень спокойна и совсем не плакала, а все как-то странно смотрела на меня.

Приехала Варвара Яковлевна и Лидия Ивановна, учительница. Они, очевидно, были в недоумении, зачем их пригласили. Позвали няню, но с ней сделалась истерика и Леша ее в кухне успокаивал.

Начал говорить Василий Иванович. Но я, конечно, не слушала, у меня в голове роились чудесные фантазии и вдруг я слышу: «…т. к. Мария Алексеевна тяжело больна, а их мать Александра Степановна недееспособна, то нужен опекун, т. к. имеется состояние и нужен надзор за ним и Катиным воспитанием».

У Лидии Ивановны случился сердечный приступ. Варвара Яковлевна стала ее отхаживать. Мама сидела как каменная, а нянина сестра тетя Нюша обняла меня и сказала: «Катюшенька, ведь твоя родная-то мама няня, а не Мария Алексеевна. Василий то Николаевич как с женой с ней жил. Ты еще этого не можешь понять, а когда будешь взрослая, все поймешь».

Я ничего не хотела понимать! Я любила маму, я вмиг возненавидела няню. И я вспомнила, что незадолго до папиной смерти, где-то в конце лета, когда я приехала с дачи, папа возил маму к каким-то профессорам, и когда они вернулись домой, Леша с папой ее все просили не расстраиваться сильно, что профессора часто ошибаются.

Мне теперь кажется, что, наверное, если бы я узнала о семейных обстоятельствах в другой обстановке, без посторонних людей, приняла бы это более спокойно. А тут, когда Лидия Ивановна пришла в себя, она стала говорить, что она папу считала бедным человеком, потерявшим все и в такое тяжелейшее время воспитывающим чужих брошенных детей, да все, видать, так считали и помогали, отрывая от себя, как она. На единственное обручальное кольцо сшила мне пальто.

Вот тут я, наверное, повзрослела. Мне стало очень стыдно, но я только сейчас узнала, что у нас есть что-то дорогое, ценное, ведь все было спрятано, а то, что я видела в сундуках и корзинах, я просто не задумывалась, видя как все это прячется, а на виду рваное и старое, думала, что так и надо. Никогда не задумывалась, почему имею двойные тетради с разными фамилиями, и вдруг все это обрушилось на меня таким чудовищным образом.

Мне было стыдно смотреть на всех и было жаль маму. Я к тому времени уже читала кое-какие романы, и моя ненависть к няне возросла. Но я же не знала в чем суть.

Леше, видать, тоже было тяжело. Он мне тоже сказал: «Вырастешь, все поймешь, а мама больна, ты ее не расстраивай и не обижай няню».

Я дня три прогуливала, ездила на трамвае по городу, а когда пришла в школу, Мария Сергеевна проявила ко мне такое участие. Она, очевидно, была в курсе событий. Она часто после уроков брала меня к себе домой, ходила со мной в кино. Всячески меня отвлекала от одолевавших меня мыслей.

К Тимошенко я не ездила. Но Варвара Яковлевна очень часто встречалась с Лешей и мамой.

Няня продолжала работать в своей типографии и также преданно относилась к маме, выполняя все мамины просьбы. Они все в квартире переставили и переделали по-своему. Часто ездили на кладбище, но об отце не говорили.

Играли в четыре руки на пианино или фисгармонии и пели псалмы и какие-то божественные песни. Они так красиво пели, что прохожие часто останавливались около окон и слушали.

При папе радио у нас не было, а потом Леша принес черную тарелку и со своим приятелем Сашей провел радио. Маму по-прежнему стали навещать ее приятельницы.

Летом меня Аполлинария Петровна увезла на дачу, которую Лидия Яковлевна, жившая уже с Кибриком Евгением Адольфовичем, снимали у каких-то эстонцев. Меня Е. А. прочил в натурщицы, говорил, что я очень пластичная и хотел писать с меня девушку с вишенкой к роману Ромена Роллана, с которым у него был договор и оформлялись документы на поездку во Францию, и они меня хотели брать с собой.

Я еще до папиной смерти позировала Лидии Яковлевне. Она во дворце пионеров расписывала стены, я там на нескольких картинах с макетами самолетов и даже на одной около Сталина. А еще она делала эстамп, где я около деревянного корыта стираю сарафан. Этот эстамп и сейчас есть в Русском музее и еще картина «Катя с Колей на ковре».

Шел 40-й год. Евгений Адольфович подписал договор с Роменом Ролланом на иллюстрацию его книги, и мы должны были уехать во Францию. Но помешала война.

Мы бывшую квартиру разменяли на комнату 15 м в Поварском переулке и перевезли туда няню, обстановку продали через комиссионный магазин. Няне оставили одно трюмо, стеклянную горку и книги, и еще кровать дубовую из будуара с периной на пружинном матраце. Няня жила на деньги, вырученные за мебель, а с работы уволилась. Я ее навещала, и она приходила на Греческий.

Меня пригласили в театр музкомедии. Я забыла фамилию режиссера, он говорил, что у меня все данные, но Аполлинария Петровна сказала, что мои родители были бы против и поэтому меня не пустили, а я очень хотела быть актрисой, но няня тоже была против. Она повела меня в Никольский собор к руководителю хора и он дал мне партию сыграть в «Иже Херувимы».

В воздухе пахло войной, боялись голода и предприимчивые люди делали запасы продуктов. Аполлинария Петровна принесла няне несколько пачек риса, муки и 3 бутылки подсолнечного масла и просила все это сохранить. После няниной смерти от голода все продукты были целыми, она все сохранила и не пользовалась. Хотя бы одна рисинка была съедена. Вот это честность. Аполлинария Петровна плакала и горчила: «Сашенька, ведь ты была бы жива, если бы все это съела». Но факт есть факт.

Вернувшись из эвакуации, мы как-то не подумали забрать вещи из няниной комнаты. Так там все и пропало. Очень ценные книги и иконы.